Сегодня: с 6 до 8 вечера
Пригласил его в Политехнический музей. Основная экспозиция: трицикл «Кудель», фонограф Лиоре с его говорящей Малюткой Жюль, швейная машинка двойного стежка системы Виллема-Вильсона, портреты Витте, вывполненные методом гальванопластики. Договорились встретиться в шесть вечера в Китай-Городе. Я, конечно же, заплутал ( «плутать», есть что-то лисье, плутовское в этом слове). Спросил у дежурного солдатика, моего ровестника, как пройти к политеху. Обратился на «Вы»: почему-то не могу напустить на себя деловитую самоуверенность сорокалетнего мужика, поработавшего следователем (есть такой типаж).
Созвонились ещё раз, обнаружились.
До сих пор странно: опять пожали друг другу руки (А ведь должны – поцеловаться! Оба робкие).
Холодно.
Зашли в музей. В каморке женщина с печатью духовных практик на лице, дыша на меня аптечными травами и тленом, сообщила, что выставка закрыта с пяти часов. - Ах-ах, что делать? - На улице холодно. - Я тоже не хочу на улицу. - Смотри, тут есть выставка упаковок.- Интересно, это как? - Это как в супермаркете, только всё пустое и трогать нельзя. - Выставка упаковок тоже закрыта. - Придется идти. - В кафе? - Отличная мысль.
Идём.
На улице: низенькое здание архитектуры-боровичок (не знаю, как ещё его описать). Это, оказывается банк. - Как думаешь, когда его построили? - Не знаю, недавно, наверное. - Оно похоже на торт. - Ага, такой торт могли подарить Элтону Джону в начале шетидесятых… - Вся центральная Москва — это экспозиция тортов Элтону. Грановитые палаты. - Москва не женщина, Москва это гей с залупами куполов. Смеемся.
В кафе всё забито, приятно пахнет табаком. - Пошли в другое? - Пошли, а почему ты так осторожно осведомляешься? - Там пидоры. - О, пошли. Они ведь не приставучие? - Я им пристану!
Шагаем мимо «ДжаоДы».
- мне хочется работать, что-то делать.
- Хи, томление московского дворянина конца XIX века. «Чую в себе силы великие». «Служить бы рад, да…». «Печально я гляжу на наше поколенье». Райский. Хотя, нет, ты – чеховский персонаж. - Не помню у Чехова педиков. - Ну, ладно. Ты мог бы устроиться психологом в каком-нибудь областном военкомате. К тебе приходят краснощекие юноши, приносят доктору дичь, фрукты, яйца. – Одних яиц бы хватило (смеется). …Толчешь им бром пестиком.
Над нами – вывеска «Фурниткры». - Тебе не кажется, что это слово больше подошло бы для какого-ниюудь наркотика? «В клубе мы нюхали фурнитуру». А «Попперсы» — марка диванов. Русские вечно путают значения слов.
Зашли в кафе. - О, я понял, о чем ты говорил. Когда называл его педерастическим.
Сели, заказали. Чем сегодня занимался? Штудирую историю. Греческие метрополии, Рим, сарматы, скифы, массогеты, саки, чудь, угры, аукштайте-жемайте — как это всё взаимодействует и душит друг дгуа, плетется, а в итоге мы сидим тут и едим «Цезаря».
- Смори, на стене натуральная пробка. - А кафе так и называется: Пробка. - Правда? Как удачно я угадал. – Наверно, вошел в резонанс с местной атмосферой. - Ага, подобие ментальностей. - Значешь, всё, что с нами происходит – это развертывание значения слова «гей». Так сказал бы Мишель Риффатер. - Риффатер? Кто это? Я знаю, что сказал бы Бахтин: мы оскорбляем мировую женственность. Ты имеешь в виду, что я манерный? Да нет, ты что! Ты просто хороший и очень мне нравишься.
Счёт: 550 рублей. В метро я подумал, что всё это надо записать — и без лишней рефлексии и копания: только внешнее и диалог.
