Весь отпуск свой я нянчил Хину, купил ей всё, что мог купить, но вот пришлось её покинуть и вновь на смену заступить. Я на прощанье молвил строго: «В розетку ножницы не суй, а если станет одиноко — то почитай иль порисуй!»
И Хина после расставанья, доставши кисти и гуашь, всерьёз взялась за рисованье — и постепенно впала в раж: когда часа через четыре иссякнул творческий запал, то даже потолки в квартире слой яркой краски покрывал.
...Домой вернувшись через сутки (о боже мой, как я спешил!), что повредился я в рассудке, я на мгновение решил. Я в кухню — в краске вся посуда; я в спальню — в краске простыня; в гостиной тоже пятна всюду... «Ну всё, получишь ты ремня!»
Состроив зверскую гримасу, я устремился в туалет, смотрю: на крышке унитаза — вполне похожий мой портрет. А Хина, как побитый пёсик, за мной ходила по пятам...
Вздохнув, её я чмокнул в носик: «Сам виноват, чего уж там... Зачем оставил златовласку одну на долгие часы?! Ну ничего — мы смоем краску! Тащи-ка тряпки и тазы!»
И через три часа аврала мы всё ж сумели всё отмыть — лишь простыни и покрывала пришлось на мусорку тащить.
А через месяц плотной массой по миру новости пошли — мол, «неизвестного Пикассо» на свалке в Вологде нашли.
